May 29th, 2021

Маковецкий Михаил Леонидович

Портрет с куклой Леной

На этом фото я с кухней Леной на фоне холодильника.

Сейчас кукла Лена, этот оборотень в ажурном белье, включит плиту и начнет готовить мантышки. Когда мантышки будут готовы, кукла Лена выключит плиту, и мы пойдем в спальню. Срочно, по делу. Э то традиция. А традиция, как известно — это неписанная, но выполняемая сторонами договоренность…
Но пока я буду развлекать себя и куклу Лену разгарами о переживающем очередную молодость еврейском вопросе. Немцы приходят из ниоткуда и уходят в небытие, а еврейский вопрос продолжает остро стоять на повестке дня.
Наверняка к нам на огонек заглянет наша соседка старая коммунистка. По своим политическим пристрастиям она, с традиционной российской искренностью, верна идеям чучхе периода плодотворной борьбы с безродным космополитизмом. Так что у меня с ней всегда есть о чем поговорить.
Где-то далеко беснуется Тереза Мэй, но на нашей кухне по вечерам плавно текут беседы о вечном…
— Лучше бы мой христопродавец занялся своим здоровьем, — жалуется на меня кукла Лена, — а потом уж своими неразрешимыми национальными проблемами. Уж как я за ним слежу — а у него опять сахар поднялся. Но все мои разговоры о неизбежном опять тихо уходят в никуда — сегодня опять забыл принять лекарства. Ведь откинет и коньки, и лыжи, и шашки с шахматам, и шест для прыжков с шестом. Ну и что я без него делать буду?
С глубокими то знаниями об их библейских победах от Иошуа Бин-Нуна до Шимона Бар-Кохбы? Очень они мне под Рузой пригодятся. Как и песни на народов Севера, которые он иногда затягивает среди ночи мне над ухом дурным голосом. Вокалист с мороза, блин. А вчера, представляете, старая коммунистка, он полчаса рассказывал мне о никому не нужной Исландии.
А ты угрожающе на меня не поводи бровями, мировая закулиса, я правду говорю, все как есть. У тебя только одно на уме, знаю я тебя, обормот. Вот только попробуй у меня еще раз перед работой снова лекарства не выпить!
Представляете, старая коммунистка, он, своим поведением в последние выходные, спровоцировал у меня диарею. Со мной это всегда бывает, когда я сильно волнуюсь. Мне вообще кричать вредно. И, главное, ну ничего не стесняется, христопродавец. Да дай ему волю — он средь бела дня без трусов до середины Днепра дойдет аки посуху. Все ему до одного места.
Да, именно этого!
— Это во мне традиционная смелость евреев играет, ничего не поделаешь.
— Да, кукла Лена, твой то пролетариат не любит, — перебивает меня старая коммунистка, — А наш народ обижать не надо! — В ее голосе звучит даже не металл, а чугун, — Впрочем, его не исправишь, они все такие, мацой вскормленные. Им от нас надо только, чтоб мы им мантышки на стол подавали еще теплые, ну и ты сама знаешь, что еще. Взрослая уже, понимаешь, о чем я говорю.
Старая коммунистка давно и хорошо известна своей склонностью к курьёзными и далеко идущими умозаключениями, связанными с употреблением в пищу мацы, поэтому я не возражаю.
— Это точно, старая коммунистка, — соглашается с нашей соседкой кукла Лена, — Но тут ничего не поделаешь. Кто-то кого-то, как я погляжу, здесь держит здесь за идиотку с большими сиськами. В то время как самому ему только и нужно читать книги или употреблять алкоголь. Больше его ничего не интересует, жидо-либераст чертов. Ну, кроме, понятное дело..
— Я рад, что ты, наконец, прекратила зализывать нанесенные мною душевные раны, кукла Лена, и зашла речь о больших сиськах. Воспринимаю это как casus belli, — не могу себя сдержать я, — впрочем, хотелось бы хороших слов не тратить попусту…
После этих моих слов старая коммунистка почему-то сразу засобиралась домой. Хотя, на мой взгляд, это мое высказывание, политкорректным ухом, должно воспринимается как абсолютно невинное.
А, впрочем, евреи в принципе любят несли радость освобождения всем, в том числе и тем, кто в ней не нуждался. Старая коммунистка с удовольствием съела бы еще пару мантышек. Да и с разоблачений наших злодеяний она явно еще не закончила.
Но… Конечно, старая коммунистка по этому поводу слегка опечалена, но приходится прощаться.
Маковецкий Михаил Леонидович

Жаркий день на пляже

— ...А теперь вот задницей он завилял. И обратите внимание на слог этого христопродавца. Казалось бы, давно забытые строки учебников марксистско-ленинской политэкономии так и прорываются сквозь его чеканные формулировки признания мне в любви. Вот все-то так у вас, иудеев!
— Ну признался я тебе в любви, кукла Лена. И что тут удивительного? В твоей фигуре есть всё, чтобы солидный мужчина заинтересовался твоим духовным миром.

— Молодая женщина из народа. Одетая как гувернантка без места. Очень красивая, это да. И задушевно поет тюремный шансон в открытом белом бальном платье... Ну чего пристал?
— Кукла Лена, ты действительно погибла для сцены с твоим драматическим вокалом. А пристал к тебе я потому, что без головного убора я тебе ходить под солнцем запрещаю. Середина дня в августе в Израиле — это не рабочий полдень в деревне под Рузой. Тут твою белую кожу простой женщины из народа никакой крем не защитит. Вон, и какие-то люди прямо из воды тебе это могут подтвердить

— Ну нацепил же на меня шляпу с большими полями. Ну всё, что тебе еще надо? Впрочем нет, впереди у тебя зашкаливающая чувственная ночь, христопродавец. Если будешь себя хорошо вести. А ничего так ты мне шляпку купил.
Нет, действительно, я в тебе нашла несравненного художника, друга и поборника всего прекрасного. И это помимо того, что ты мне переводишь деньги на карточку «Мир» того, что я с тобой сплю. Правильно горит моя мама: «Вот вроде и занудный донельзя, доченька. А ведь ему цены нет! Живем то мы тут, в деревне под Рузой, голодно, существуем проблематично, сама знаешь...».
— Да уж, счастье мне достается недешево, кукла Лена. Тут с твоей мамой не поспоришь.
— А ты с моей мамой и не спорь — и сразу сэкономишь. И не надо строить, глядя на меня, грязные предположения. Смотрит он уже на меня восторженным, плотоядными взглядом. Не сейчас. Ночью же, я сказала! А то чувствует он себя уже накануне триумфа, блин.
— Ночью так ночью, уже не так долго осталось. И, тем не менее. Тебя отделяет сейчас от шлепка по попе только то, кукла Лена, что нас ждет полная огня постельная сцена сегодня ночью. О чем ты мне сейчас так тактично напомнила. Но в ресторан мы сейчас всё-таки пойдем.
— Сказал он своей возлюбленной тихо и печально. Жрать ему хотелось всегда. Вот и сейчас — не сводит с меня глаз, сионист. Взгляд мрачный. Рука в кармане. А вдруг у тебя там финка? Я боюсь, тут же Израиль!
— Да, это Израиль, кукла Лена. А я сионист, и в кармане у меня мясорубка.
— А есть я еще не хочу, если хочешь знать. Кстати, если уже об этом зашла речь. На называй меня пожалуйста «Дитя мое», особенно в постели. Это меня обижает как твою содержанку. И это оскорбляет мою женскую стыдливость в конце концов!
— Оскорблять твою женскую стыдливость, кукла Лена, я действительно люблю. Тут меня хлебом не корми в рыбном ресторане.
— Ну правда, я же не ребенок. Я взрослая женщина, которой, за ее любовь, платят деньги. И не малые. Глянь, кстати, так ли у меня приколоты бантики? Или уже примял мне, христопродавец? Ну всюду его ручища, куда попу не опустишь. Иногда от этого я даже начинаю беспричинно рыдать. Ты этого добиваешься? Так я могу, ты же меня знаешь.
— Ладно, это у меня от волнения и огорчения, кукла Лена. Предвкушая расслабился. Солнце то близится к закату, а темнеет в тропиках быстро. Ну извини пожалуйста. А, вообще, всякая мысль, даже та, которую ты сейчас озвучила, получает особую прелесть, если она родилась в такой хорошенькой головке, как твоя. И, там не менее. На жаре человек никогда не хочет есть. А ты, дитя моё, пьешь мало. Так ты скоро в обморок упадешь, а у меня сердце остановится.
— А зубы не выпадут?
— Зубы не выпадут. Тем более, что в ресторане под кондиционером ты в себя придешь, кукла Лена. И у тебя аппетит появится, дитя моё.
— Ладно, веди меня в ресторан, только в рыбный. Там тебя хоть действительно хлебом кормить не будут. А то, правда, голова чего-то кружится... Ах, как кружится голова, как голова кружи-иться-а...
Всё-таки она у меня молодец, настоящая профессионалка. Уже бледная, явно на грани обморока от перегрева с непривычки, а спортивной формы не теряет.
Маковецкий Михаил Леонидович

Сеанс гипноза

— Кукла Лена, как дела?
— Безутешные женщины, в знак траура, покрыли головы шалями с черными узорами...
Зимняя Новоуренгойская ночь. Лютая стужа. Луна, дрожащим светом серебрит огромные сугробы. На темном бархатном небе брильянтами сверкают звезды. Включая созвездие Большой белой медведицы. Завывает ледяной ветер. Кровь стынет в жилах. На улице.
А дома рубинами догорают угли в камине. И в жилах ничего не стынет, а совсем наоборот. Негромко воют, ноют, стонут и рыдают скрипки цыган. Или, всё-таки, евреев? Не важно. Главное, всё в строгом псевдоэмигрантском ресторанном стиле, как я люблю.
Куда-то скачет поручик Голицы. За вином, наверное, куда же еще скакать в такую погоду? А зачем ему тогда при этом ордена? Нежели у поручика — орден «Трудового Красного Знамени», и он им еще и гордится? А почему на его кителе символика Военно-Воздушных Сил Советской Армии!?

Нихъуя себе я попал!... Хорошо хоть, кукла Лена, полураздетая под стать обстановке,

призывно мне улыбается. Платье, надетое на неё, в первую минуту кажется очень шикарным. Но, на самом деле, платье на ней вообще никакое не надето. А есть боа из страусиных перьев, которое я ей купил, когда мы Израиле ездили смотреть страусов.
При этом, обращаясь ко мне, кукла Лена говорит:
— Ты — оленевод и мерзавец. Помнишь, мы купили страусиное яйцо? А потом оставили его в Израиле, так как оно было тяжелым? Всё бы тебе деньги зря тратить. Лучше бы мне тогда два боа купил. Видишь, как теперь пригодилось?
В ее устах и это звучит особенно обворожительно. В общем, всё это становилось интересным.
— Эти страусиные перья... Мы в тропиках, кукла Лена? — спрашиваю я, — Где и без того кровь вспыхивает как неразбавленный спирт? Впрочем нет. Ну откуда в тропиках гимназистки румяные? Тем более от мороза чуть пьяные? Значит, всё-таки, это Новый Уренгой. А откуда тогда раздается песнь гондольера? Какие каналы в вечной мерзлоте, мать твою? Что-то я совсем запутался.
— Никогда Венеция не была так прекрасна, как в эту минуту. Где-то пел гондольер, пели волны, пел голубой лунный свет, обливая белые стены молчаливых, суровых палаццо.
— Да ладно тебе, кукла Лена! Кругом собачьи упряжки, какие палаццо? На другой койке, стоявшей в палате, мечется в бреду какой-то человек, ненец по национальности. «Опять белая горячка, ёъб твою!», — шепчет его губы... Впрочем нет, это не бред. Это он погрузился с головой в мир галлюцинаторных переживаний...
Ну ты даёшь, кукла Лена! А ведь я тебя только спросил: «Как дела?».
— Ладно — так ладно, не буду с тобой спорить, христопродавец. Да это и неважно, где мы находимся, — говорит кукла Лена и садится мне на колени. От нее пахнет молодым ухоженным женским телом и старым дорогим вином. Впрочем, и ее тело будь здоров ещё какое дорогое. «Какой богатый букет!», — проносится у меня в голове. И я мысленно уношусь в пампасы...
— Главное, что здесь на стенах в богатых рамах висят картины лучших мастеров, — продолжает кукла Лена, сидя у мня на коленях. Я ее не целую, потому что мне хочется смотреть на ее улыбку.
— Народный художник республика Саха Нибелунг Аванесян? — узнаю я руку большого мастера, — А гее же его жена Наташа?
— Да нахъуй она здесь... А ты, старый литератор и коммерческий директор нашей компании, сидишь у горящего камина. А на коленях у тебя полураздетая я, простая женщина из народа. Золотится рожь...
— Значит я — жидо-масон, кукла Лена? Ну, судя по всем признакам? Если это не так — то я сейчас напьюсь пьяным и горько плачу навзрыд. Так что быстро спроси у своей мамы пожалуйста, она в этом вопросе тонко разбирается и никогда не ошибается.
— Да не волнуйся ты! Моя мама подтверждает, я ей сегодня утром звонила в деревню под Рузой, как раз обсуждали эту тему. Поэтому ты сейчас и улыбаешься усталой улыбкой философа-естествоиспытателя и старого плута-политэконома.
— Какая тихая, но радостная минута, кукла Лена. Которую я с могу позволить себе время от времени. И всё исключительно благодаря тебе.
— Ну перстень. Просто я — твоя содержанка. Ты мне за это переводишь деньги на карточку «Мир». А я стараюсь добросовестно выполнять свои обязанности. У меня получается?...
Маковецкий Михаил Леонидович

Кровавый навет

— Вчера на улице Тундровой была найдена обглоданная женщина. Ниже пояса вся голодая. К тебе из полиции уже звонили. Это так, говоря о юриспруденции, но не только.
— А я тут причем, кукла Лена? Ты мне и дома вкусно готовишь. Да и ниже пояса я, вроде, претензий не высказывал...
— Ну, типа, вы кровь христианских младенцев пьете в ритуальных целях. Они всех опрашивают. И меня спрашивали, может я знаю, что у вас какой-то праздник иудейский в последнее время был? Ну и праздновали втихаря. А я, типа, должна быть я в теме. Мол в отношениях я с тобой, секрета то в этом нет.
Да чего ты так задергался то? На тебя что, первый раз менты наехали? Поговори с начальником Службы Безопасности нашей компании — он всё погасит. Денег это, конечно, будет стоить, но реагировать на такие наезды нужно немедленно и адекватно, я считаю. А там глядишь — да и истечёт срок привлечения.
Молчит он, насупился. Высшую меру с конфискацией не применят, не волнуйся. Чего-то ты на старости лет какой-то мнительный стал, как я посмотрю. Ты что — действительно? Моей кровушки тебе уже мало? Некуда парню сперму излить на морозе? Обрезанная головка мерзнет?
Менты, небось, так просто звонить не будут. Еще и повесткой вызвать обещали, в рамках оперативно-розыскных мероприятий. А ну быстро признавайся, что у вас там было, на Тундровой?

В глаза смотри, кому сказала! Чем ты там бедную женщину обещал приятно удивить? Как говорит наш гендир: «А теперь пара матерных слов за культуру». Колись давай, христопродавец.
— Да, кукла Лена.
— Что «Да»? Это я могу сказать: «Да». После того, как ты мне очередной раз деньги на карточку «Мир» перевёл за то, что я с тобой в постель ложусь. А про твоё «Да» никто и не спрашивает, я надеюсь.
— «Да» — в смысле кровушки христианской так вдруг захотелось, кукла Лена! Иду я по улице Тундровой, а там эта, голая ниже пояса...
— А хули ты там делал вообще? Это на что ты намекаешь!? Что я недорабатываю? Что ты мне зря деньги на карточку «Мир» переводишь!? У тебя, вообще, совесть есть? Ну да, лапает он меня, конечно. А я знаешь, как испугалась! Чего эта полиция к тебе всё время цепляется? Ну да, христопродавец.
Так вас таких в Новом Уренгое трое, сам говорил. А так может и пятеро. Говорят даже женщина была оно время была из ваших, лыжница. Сейчас, правда уехала, за сборную Израиля по лыжам выступает. На дистанцию 30 километров бегает, через пол Израиля. Хорошо, говорят, платят...
А полиция всё к тебе, и к тебе цепляется. Я же волнуюсь. Как будто без этого у них хлеб не родится, сталь не варится и коронавирус не лечится. Ну не могут они без вас создавать эпохальное в огромных количествах. Так и хочется их спросить: «На чьи деньги красиво живёте, сладко спите, вкусно едите, оборотни в погонах?».
Жадные вымогатели народных денег совсем обнаглели, блин. Часто деньги идут на Запад, к нашим стратегическим противникам, что обидно. Или, все-таки, борются с этим втихаря? Так не надо втихаря, иначе и другие не будут бояться отчебучить чего-нибудь во вред стране и трудовому народу.
Тем более, как будто у тебя и содержанки нет. Да и помимо меня у тебя расходы — что я, не понимаю? У тебя и дети

в Израиле живут. Правда они давно взрослые. А полиция тут всё выводит тебя антигероем, всё выводит... Волки позорные, я думаю. Ты то у меня скромный, и даже порой застенчивый. Я сама расстегну, не лезь. Сказал — я поняла. И мама моя говорит: «Партия сказала: «Надо» — комсомол ответил: «Есть!», доченька. Доля наша бабья такая».
Помогу уж тебе отдохнуть после трудового дня, а то ты, небось, и так весь на нервах. Вон, зачем-то на улицу Тундровую тебя занесло. Это правильно, конечно, я понимаю. Большие взятки и большое воровство процветают. А им твоя копеечка малая всё покоя не даёт, антисемитам.
Да вообще ты патриот. Не только Израиля, но и России тоже. А чего? Нельзя, что ли? И пусть ты гвоздь в стену не умеешь забить, не говоря уже о более сложном.
И мама моя говорит, что у таких, как ты, нет места мерзким словами и поступками. Как часы деньги на карточку «Мир» от тебя заходят! А ведь моя мама и мой сын Антошка там, в деревне под Рузой, на них живут. Для них это важно. Антошка как в третий класс пошел — мама ему всё новое купила. Он за лето так вытянулся... Здоровый парень растет!
И я им, кстати, скала, что иудейских праздников в Новом Уренгое уже давно не было. Года два, не меньше. Так что ты не думай...