160954 (160954) wrote,
160954
160954

Categories:

Медсестра по имени Фортуна (окончание)

(Окончание. Начало в предыдущем посте)

— Ну, ты даешь, — сказала Фортуна, — неужели тебе совсем не жжет?
Я пожал плечами. Говорить я все равно не мог. В эту минуту мне казалось, что Зоя Космодемьянская против меня пацанка.
— Вот это да! — продолжила свою мысль Фортуна, — расскажешь кому-нибудь — не поверят.
Мои воспоминания в этот раз прервала моя возлюбленная, которая, как обычно в таких случаях, забиралась ко мне на плечи.
— Слушай, мать, а возле какого камня ты разделась, ты, как всегда, забыла?
— Ага, — беззаботно ответила Фортуна.
Я вздохнул и, придерживая ее за колени, она, с ее безалаберностью, и свалиться может, вышел на берег и пошел к стоянке. Я, после окончания каждого полового акта, перед тем, как залезть в море, всегда одеваю плавки. Старая, еще времен комсомольской юности, привычка. Фортуна же натура романтическая и любит купаться обнаженной. Выйдя из воды частенько мы не можем найти то место, где любили друг друга столь ласково и нежно, и в этом случае я иду к машине за фонарем. Фортуна при этом сидит у меня на плечах. Понятное дело, совершенно голая. Особенно при этом она ничем не рискует.
• Во-первых, темно.
• Во-вторых, столь любимый всеми мужчинами мира орган прижат к моей шее.
• И, в-третьих, грудь она прикрывает руками.
Конечно, скажите вы, ее малюсенькими ладошками такую грудь зарыть невозможно, но, в действительности, даже такими миниатюрными ручками можно прикрыть пусть и иногда набухшие, но небольшие и аккуратные соски. Таким образом, на свободе остается только кокетливо зияющий анус. Но и это не страшно. Во-первых, это сзади. Опять таки темно. Да и часа в два ночи на пляже обычно засыпают и влюбленные, и БОМЖи.
— Ты представляешь, толстопуз, — говорит она мне, помахивая ногами. — Первый вопрос, на который я не смогла дать правильный ответ, был на сообразительность. Было дано три двухзначных числа и мне было предложено указать наименьшее. Я указала число наугад и не угадала. Но особенно меня обидел вопрос на запоминание, на который мне так же не довелось ответить правильно. В вопросе спрашивалось, сколько будет восемь умножить на восемь. (8x8). Я была в тупике. Я вызубрила все пособие по подготовке к экзамену, ты же знаешь. Там говорилось, сколько будет, если восемь умножить на шесть (8x6) и восемь умножить на четыре (8x4). Об умножении восемь на восемь (8x8) там не сказано ни звука. Этот экзамен сдать невозможно. Я просто не знаю, что мне делать.
— Я не толстопуз, — отвечаю я. — У меня классические пропорции: Талия 90+60+90.
Я могу носить ее у себя на плечах часами. Несколько раз она даже засыпала, уткнувшись носом в мои волосы. А, кроме того, мне нравиться готовить ее к экзаменам. Я часами объясняю ей, что такое квадратный корень, чем гипотенуза отличается от катета, и на себе демонстрирую смысл числа «пи». Фортуна слушает как завороженная. Пытаясь объяснить теорему Пифагора, я однажды нарисовал треугольник, который Фортуна долго разглядывала с большим недоверием. Однако приложенные мной титанические усилия не помогают ей избежать очередного оглушительного провала на экзамене. К счастью для меня она слепо продолжала верить в успех, и радовать себя ее репетиторством я могу до бесконечности.
Как-то мне пришлось работать с ней в ночную смену. От нечего делать я начал переводить на иврит роман Льва Толстого «Анна Каренина». Потрепанный том «Анны Карениной» остался в наследство отделению судебно-психиатрической экспертизы от одного домушника, представителя старин¬ной одесской воровской фамилии. Мои размышления о высотах человеческого духа прервала моя напарница. Она поинтересовалась, чем я занимаюсь.
— Чтобы не заснуть перевожу Льва Толстого на иврит. Работа кипит. Я уже перевел первую фразу: «Всё смешалось в доме Облонских».
— Это хорошо, что ты переводишь книгу о тяжелой участи евреев в Российской империи, — заявила Фортуна, разглядывая портрет Льва Толстого изображенный на обложке книги. — Я считаю, что наши дети должны знать всю правду о погромах.
Такой трактовки переведенной мной фразы, я, признаться, не ожидал.
— Почему ты решила, что роман Льва Толстого «Анна Каренина» посвящен судьбам российских евреев? — поинтересовался я.
— Ты, наверное, думаешь, что я дурочка, совсем книг не читаю, — обиженно надула губки Фортуна. Она всегда надувает губки, когда понарошку обижается — а я, между прочим, понимаю, что автор романа почтенный, глубоко религиозный еврей. На портрете у него умное выражение лица и большая окладистая борода, что так характерно для религиозных евреев. Кроме того, у него типичное для русских евреев имя — Лев. А что, кроме погромов, может описывать фраза: «Всё смешалось в доме Облонских»? Облонский — это типичная для восточноевропейских евреев фамилия. А что может быть причиной того, что всё смешалось в доме приличной еврейской семьи, кроме погрома? Уверена, что в ро¬мане Льва Толстого «Анна Каренина» описывается еврейский погром в черте оседлости, который, вероятно, пришлось пережить самому автору и его семье.
Её рассуждения были настолько логичны, что я сам чуть не поверил, что Лев Толстой — жизнеописатель еврейского местечка переживший Кишинёвский погром. Представил графа, одетого нарядно по случаю субботы и идущему в окружении многочисленного семейства в синагогу. Получилось трогательно.
— Ну откуда у людей эта манера запирать себя в затхлое и тесное гетто. Мне тебя жалко, Толстопуз. Ты же еще относительно не старый, способный на грязные и похотные поступки мужчина. Почему ты превращаешь себя в старика? Эти русские книги, российские программы по телевизору, русские магазины, русские рестораны, русская еда. Почему в каждой фразе, к месту и не к месту, ты всегда упираешь на свою русскость? Чего только стоит хотя бы этот кирпич сделанный из соленой рыбы под названием «таранка». Сбрось это с себя, Слонопотамий, расправь плечи, прочитай хоть что-нибудь, кроме полицейских протоколов, на иврите. Большой мир так интересен.
— А чем плохо жить в гетто, Фортуна? Гетто — это всего на всего район Венеции, который когда-то был еврейским. Да и потом это место историческое, там Шейлок жил. А рядом, в Вероне, жили Ромео и Джульетта. Небось, в долг у него брать на гондоле приезжали. Ну, решили его (гетто) венецианцы окружить стенами, ну и что? Так даже декоративнее. Одно плохо — тогда была традиция ежегодно изымать из гетто самого толстого мужчину и с шутками и прибаутками сжигать его на костре во время ежегодного карнавала. Красивый народный обычай. У меня, правда, были бы хорошие шансы победить в ежегодном конкурсе «мистер Толстяк», а в остальном все просто прелестно. Но с тех пор эта традиция позабылась, а Италия вступила в «Общий рынок». Ты бы хотела поселиться в Венеции, Фортуна?
— Нет. Я там была, и мне не понравилось. Очень сыро, и штукатурка со стен сыпется.
— А не надо на гостинице экономить, тогда и штукатурка со стен сыпаться не будет.
Та-ак. Навстречу нам идет пожилая парочка. И к стоянке мы уже подошли, а здесь освещение. Это не хорошо.
— Молодые люди, вы не подскажите, где сейчас можно купить сигареты?
Это я то молодой человек? Да, действительно, у меня на плечах сидит существо голое и малограмотное, но и оно искренне тянется к знаниям. Никаких других признаков молодости у меня давно уже нет.
— Только где-нибудь в ресторане на центральном городском пляже.
— Да-а. Судя по окаменевшему лицу тянущегося к сигарете дедушки, Фортуна не только что любезно объяснила, где можно купить курево, но и указала рукой в сторону центрального пляжа. Я помню свою реакцию, когда впервые увидел ее соски. Наверно он тоже сейчас думает: «Какая добрая отзывчивая девушка». А почему это его спутница поправила очки, глядя на мои плавки? Там-то что она увидела забавного и поучительного? Да, действительно, воспоминания о сосках Фортуны приводят меня в состояние романтическое. И рот приоткрыла, падла. Она, кстати, вряд ли старше меня, и, при других обстоятельствах, я бы любезно предложил ей сделать минет не снимая диоптрий, пускай порадуется чудесным видом. Но сейчас ей не обломиться, пускай сигарету сосет.
— Слушай, страхоподобный, неудобно как-то получилось. Я забыла совсем, что без купальника, и показала ему рукой в сторону центрального пляжа. По-моему, от избытка чувств дедушка пукнул. Быть может после этого он бросит курить?
Я бережно опускаю ее худенькое тело на землю и наклоняюсь к заднему колесу. Когда мы приезжаем на ночные купания, я прячу ключи от машины под заднее колесо. И, как всегда в таких случаях, ощущаю своей правой ягодицей легких шлепок. То есть она расставляет ноги, широко замахивается и вкладывает в удар всю силу. Но природа создало в ее лице живой организм узко специализированный. Каждая часть ее тела в отдельности и все вместе создано сугубо для любви и больше ни на что не годиться. Ни для драки, и ни для учебы, ни для работы.
— Фортуна, когда ты меня ударила, ты сейчас стояла прямо за мной?
— Да, динозавр, прямо за твоей циклопической задницей.
— Ты не разумно подвергла себя сейчас страшной опасности. Не зря тебе менты права не хотят выдавать. А не потому, что теоретический экзамен по вождению ты в который раз не можешь сдать.
— Я его никогда не сдам, я знаю. Значит, Арон будет меня на машине катать, и на яхте, и на руках носить.
— А у него и яхта есть?
— Есть, он обещал завтра на ней меня покатать.
— Ты выйдешь за него замуж?
— Конечно. Я его люблю и хочу нарожать ему кучу детей.
— Тогда почему ты ездишь со мной на пляж, где в который раз теряешь на поле боя трусики?
— Это совсем другое. С Ароном у нас высокое чистое чувство, а ты древнее огромное зловонное похотливое животное. Нет никакой связи.
Зловонное. Неделю назад я работал с ней в ночную смену. Часа в четыре утра ко мне подошел Ханаан. Он не молод, религиозен, добропорядочен и вежлив. Над ним тяготеют обоснованные подозрения в растлении малолетних. На следствии он косил дурку, и его прислали к нам на судебно-психиатрическую экспертизу. У нас он две недели очень добросовестно изображал психические расстройство, но профессор холодно отнесся к его актерскому дарованию. Утром за ним придет полицейская машина, и он надолго поселиться в остроге на краю города. Почему-то ему не спится.
— Чем ты занимался в России? — спрашивает он меня.
— Я работал ветеринаром.
— А почему ты не занимаешься этим в Израиле?
— Я занимался этим и в Израиле. Но потом меня обвинили в жестоком обращении с животными и выгнали с работы. А с такими рекомендациями можно только сюда устроиться.
— Я рад, что встретил именно тебя, — говорит мне Ханаан. — Ты именно тот человек, который мне нужен. Сейчас я получу от тебя три таблетки самого сильного слабительного. Я нажрался гнилых фруктов до одурения, но, боюсь, что без слабительного гавно не будет достаточно жидким.
— Да, действительно, слабительное гавно разжижает, — соглашаюсь я. — А зачем это тебе?
— Перед окончанием ночной смены ты выведешь меня во двор, и я посру возле воздухозаборника кондиционера. Ты должен меня понять.
Я его понимаю. Профессор, который определил его судьбу на пятнадцать лет вперед, завтра будет принимать у студентов экзамен по психиатрии. В восемь утра придут студенты, войдут в аудиторию и получат экзаменационные листы. После этого момента выходить из аудитории нельзя. Экзамен длиться три часа. Когда все рассядутся, включат кондиционер. Сегодня хамсин, обещали градусов сорок, без кондиционера сидеть нельзя. И тогда воздухозаборник втянет в аудиторию все ароматы насранного Ханааном.
— Я все понял. Мы сделаем это, дружище.
Без пятнадцать семь я выхожу с Ханааном во двор. Ханаан бледен и ступает осторожно. Действие слабительного наступило чуть раньше желаемого времени, но Ханаан собрал свою волю в кулак и не проронил ни звука. Ни ртом, ни задним проходом.
— Я отхожу в сторону, а Ханаан и в изнеможении опускается на корточки возле воздухозаборника. Патетический пердеж перемежается с какими-то свистящими звуками. Видимо Ханаан не успел сесть, и первая струя ударила прямо в решетку воздухозаборника. А, быть может, он сделал это сознательно.
— Как успехи, Ханаан?
— Я думаю, все будет хорошо.
Наверное, он прав. Я стою достаточно далеко от эпицентра описываемых событий, но от аромата плохо переваренных гнилых фруктов это не спасает. До начала экзамена по психиатрии оставался один час и пять минут.
Через день я попытался зайти в аудиторию. Запах, который там стоял, как по своему букету, так и по интенсивности оставлял незабываемые ощущения и не поддавался никакому сравнению. Видимо кондиционер распылил насраное Ханааном на мелкие частички? Не знаю.
— Ой, да вот же мои трусы! Оказывается, мы совсем не далеко от машины отошли. А вот и бюстгальтер. Мне что-то надоело купаться, я устала. Отвези меня домой.
Она действительно устала. Снова забралась ко мне на плечи, в этот раз уже в купальнике, и уснула, пока я шел к стоянке. Щекочу ей пятку, и она просыпается.
— Отпусти мою пятку, огромный садист. Отпусти!
Пятка у нее мягкая и ухоженные пальчики на ноге смешно шевелятся, если эту пятку щекотать. Потом она вновь засыпает в машине (не только пятка, а вся Фортуна, целиком).
— Слушай, птеродактиль, следующий раз после вечерней смены поедем на Мертвое море. Чего-то захотелось мне солененького.
— Солененьким я могу тебя побаловать в любом месте, зачем же на Мертвое море тащиться?
Вот чертовка маленькая, хорошо еще, что в пах не попала. На Мертвое море я ездить не люблю. Не то чтобы езда по горному серпантину для меня представляет особую проблему. Вовсе нет. Но когда едешь по ашкелонской трассе к Средиземному, то вторая рука у меня свободна. Чего там рулить, дорога прямая, от встречной полосы отделен бетонной стеной, ни один придурок на мою полосу не выскочит, свет фар отсвечивают отражатели по краям дороги. Прелесть, ночью машин мало, едешь как в трубе, одна рука на руле — более чем достаточно. Значит — вторая, правая, рабочая — свободна. Справа сидит Фортуна. Быстро ездить я не люблю, едем спокойно. Правая рабочая рука находит живот Фортуны и аккуратно расстегивает пуговицу рядом с юбкой. Края кофточки раздвигаются и ладонь ложиться на плоский живот. Где-то тут должен быть пупок, в котором висит замысловатая сережка. Наверное, я нарушаю правила уличного движения. Чувствуя своим животом мою руку, Фортуна задерживает дыхание. Невольно вспомнила, как я, не подумав, потянул сережку, и ей было больно. Пупок она проткнула совсем недавно, и травмированное место еще болезненное. Ничего, я аккуратно. Сначала ненадолго ладонь опускается вниз, под юбку, проверить, на месте ли мелкие кудряшки. Так, трусики. Слава Богу! Вот они, родимые, на месте. Потом плавно и медленно в сторону тяжело раненного сережкой пупка… Черт!! А это что еще за металлоконструкции под кофточкой моей возлюбленной? Цепь какая-то, что ли? Ну да, качественная такая цепь. На такой цепи можно кавказскую овчарку держать. Хм.
Обнаженное женское тело менее сексуально, чем тоже тело украшенное разного рода аксессуарами. Одно дело просто сжать обнаженную женскую грудь. Совсем другие ощущения, когда сделать это, найдя ту же самую грудь в замысловатых кружевах. Аксессуар сексуален только в том случае, если мужчина не осознано воспринимает его как некий фактор, мешающий женщине двигаться, оборонять себя, а главное, убежать. Почему юбка сексуальнее, чем брюки? В юбке, особенно длинной, попробуй убеги. Высокие каблуки зрительно удлиняют ногу? Правильно. Но главное, бежать в них неудобно. Ожерелья на шее, браслеты на руках… Красиво, правда? Ожерелье на шее — это декоративный ошейник. С ошейником на шее, куда она убежит? Да и передвигаться так удобно, перестает слушаться — можно натянуть поводок, очень удобно. Ведь первобытные люди были кочевниками. Все, кто гулял хоть раз с собакой, не могут со мной не согласиться. А браслеты на руках — это декоративные наручники. Когда руки связаны, не только трудно сопротивляться, бежать тоже неудобно. Да и ошейник на тонкой девичьей шее вещь опасная. Можно задушить, а можно и сломать позвоночник. Повешенные, кстати говоря, чаще умирают от перелома первого шейного позвонка (так называемый атлант), чем от удушья. Брести с женщиной, у которой связаны руки, гораздо спокойнее. Во-первых, в этом случае она совершенно беспомощна, спокойно за тобой идет и, при желании с ней можно сделать все, что угодно. А во-вторых, в любом случае никакой сколько-нибудь серьезной травмы она не получит, даже если веревка резко натянется. Максимум упадет, ничего страшного. И еще одно. Возбужденному больному в психбольницах ограничивают руки в движениях (надевают смирительные рубашки с длинными рукавами, рукава завязывают на спине — руками не пошевелишь). Это делают не только для того, чтобы буйный больной не буянил. Это сильное успокоительное средство. Человек, когда он ограничен в движениях, особенно рук, успокаивается, становиться апатичным. Если в течение нескольких часов у женщины (впрочем, как и у мужчины) были связаны руки, сопротивляться нет никаких душевных сил. Поэтому браслеты, как средство обольщения мужчины, широко распространены и действуют безотказно.
Или подвязки на чулках. В чулках главное не сами чулки, колготки не особенно сексуальны. Другое дело, когда женские бедра чем-нибудь перетянуты... Тут да, это бьет мужчину наповал, а почему? А потому что если женщина сжимает ноги, то, что с ней можно сделать? Можно ее бить, пока она не станет послушной. Но психически здоровому мужчине ударить любимую женщину крайне неприятно. Невозможно практически. Это общее правило для всего животного мира. Кобель скорее позволит сучке себя укусить, чем проявит по отношению к ней какую-то агрессию. Садизм — это извращение, которое безжалостно выбраковывалось естественным отбором. Если свою самку не беречь, то она умрет и не вырастит потомство. Садизм, как и гомосексуализм, к примеру, существуют, но исключительно как психические отклонения. Так что бить сжавшую ноги женщину — это не наш метод. Она лежит перед тобой, ее руки связаны, но, если ее ноги прижаты одна к другой, то и выхода нет? Как же! Можно привязать к ее бедрам веревки и силой раздвинуть ей ноги. Боли при этом она не испытает, так что запрет на садизм в моей психике эту акцию пропустит. Попробуйте где-нибудь на пляже завязать своей любимой любую веревку на бедрах. Или хотя бы на голени (носки, гольфы). Как, стало сексуальнее? То-то же.
Да-а, что я глубоко в первобытно-общинный строй погрузился. И цепь на ней узкая, плотно к талии прилегает. Наверное, ей даже дышать мешает. Бля-ядь! Аж в голову ударило. «Мужчина при дыхании больше пользуется диафрагмой, у него при дыхании вздымается живот. Женщина осуществляет вдох больше межреберными мышцами, и, соответственно, у нее при дыхании вздымается грудь. Талию перетягивают не только для того, чтобы ее подчеркнуть, но и для того, чтобы живот не шевелился, а грудь трепетно вздымалась. Да и если ей дышать тяжело, куда же она убежит?» — думаю я, а сам резко сворачиваю с трасы на проселок. И тут же съезжаю с проселка и торможу возле каких-то деревьев. Выскакиваю из машины, подбегаю к двери, возле которой сидит Фортуна, аккуратно, но быстро вынимаю девушку из машины, расстегиваю ей пуговицы на рукавах и снимаю блузку. Помогаю расстаться с юбкой. Трусики долой, они нам не к чему. Открываю заднюю дверь, кладу тонкое длинное тело спиной на заднее сидение…
— Может быть, ты, кашалот, тоже хотя бы шорты снимешь?
— Устами невинного младенца женского пола глаголет истина. Наваливаюсь на нее с такой жадностью, как будто… Даже и сравнить не с чем.
Судя по запаху, мы находимся в пардесе (плантации цитрусовых, в данном случае апельсин). Апельсин, так апельсин... Все, что у меня есть святого и чистого, введено в… Ее цепь царапает мне живот, но черт с ней… Худеть надо… Любили все-таки наши первобытные предки изыскано украсить женское тело... Кончаю и вдыхаю полной грудью запах гниющих апельсин. Правая рука безвольно опущена между сидениями. «Машину помыть давно пора, как можно в такой помойке Фортуну возить?» — вяло перекатывается в голове, и я целую ее шею в том месте, где проходит правая сонная артерия. Чувствую, как под нежной кожей что-то пульсирует.
— Толстопуз, ты меня раздавить тут собрался?
Встаю, вынимаю Фортуну из машины, ставлю ее на землю, беру с переднего сидения ее бюстгальтер, поворачиваю ее, вновь трогаю губами шею и застегиваю на спине застежку. Усаживаю ее на первое сидение, пристегиваю ремень безопасности, кладу на Фортунин живот всю остальную ее одежду и закрываю дверь. После чего поднимаю с земли свои шорты, отряхиваю их от грязи и одеваю на могучий организм. Как оказалось, задом наперед и шиворот на выворот.
Конец ночной смены. Фортуна, с благородной целью выяснить, успешно ли она сдала вступительный экзамен в очередной очаг науки, заходит на сайт учебного заведения, которому посчастливилось принимать у нее экзамен. Сайт с прискорбием сообщает, что госпожа Фортуна, к огромному сожалению учебного заведения, не продемонстрировала в этот раз тех глубоких и прочных знаний, которыми, несомненно, обладает. В общем, мы вас рады видеть в следующий раз.
Фортункины губы дрожат. Из ее глаз катятся слезы поистине циклопической величины. Бережно беру ее за уши, поворачиваю дрожащими губами к себе и успешно пытаюсь поймать уже своими губами катящуюся по щеке слезу. Делаю это сугубо из вежливости. Послезавтра у Фортуны свадьба, на которую я почему-то не приглашен. На следующее утро они уплывают на яхте ее мужа в свадебное путешествие по Средиземному морю. С работы она уволилась и это ее последняя смена. Она специально поменялась, чтобы работать эту смену со мной и надела то белье, которое мне нравиться. Мягкий намек на то, что Фортуна со мной собралась тепло попрощаться. Но никакого сопровождающегося стонами прощания не будет, Фортуна. Мне не надо милостей от природы.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments